Три истории. Типы клиентских нарративов в психотерапевтической практике

Как известно, основным содержанием большинства терапевтических практик является процесс в основном вербального и паравербального взаимодействия в человеческой диаде отношений «терапевт- клиент». Таким образом, мы вправе описывать терапевтический процесс как практику выслушивания, исследования и трансформации различных видов повествований (нарративов). В основном эти нарративы касаются затрудненных или проблемно болезненных областей человеческого бытия, постепенно, в ходе терапевтического процесса, обретая проблемно разрешающий или проблемно совладающий характер, или, как минимум, ресурсноориентированнный или просто понимающий.

Резонно допустить, что терапевтический процесс является в основном процедурой динамического, диалогического взаимодействия нарративов клиента и терапевта, в процессе которого неизбежно происходит порождение новых текстовых структур, и , соответственно, порождение новых смыслов и контекстов.

И в самом деле, нарративы представляют собой и средство и процесс организации и соотнесения личного опыта рассказчика, отражая его некие внутренние структуры и эмоциональные состояния. Поскольку нарративы рассказываются в ходе диалога, они всегда встроены в структуру взаимо- действия в целом и всегда рассказываются с целью оказать на слушателя некое воздействие и вызвать у него отклик, т.е. ментальную, эмоциональную или поведенческую реакцию. Помимо этого, одной из важнейших функций нарратива является самопредъявление рассказчика в ходе разговора, то есть возможность предъявления тех или иных сторон своего  "Я", чаще описываемых как внутренняя феноменология субъекта. Обычно в результате этого процесс организации, соотнесения и предъявления личного опыта рассказчика подвергается многочисленным искажениям под влиянием актуальных целей взаимодействия, защитных механизмов, механизмов социальной желательности и прочих механизмов прерывания контакта.

Таким образом, допустимо предположение о невозможности вывода относительно состояния глубинных эмоционально смысловых структур рассказчика на основе одного только явного содержания и тематического анализа нарративов при игнорировании явного и параллельного (неявного межличностного, бытийного, социального) коммуникативного контекста их возникновения и развития.

Таким образом, в клиент-терапевтическом взаимодействии мы получаем как первичный рабочий материал вербально паравербальный конгломерат искажений внутренней феноменологии клиента, опосредованной механизмами прерывания, когнитивными искажениями, влиянием социальной ситуации и фактом присутствия самого терапевта и его реакциями на текст.

Мы начинаем работу на самом деле вовсе не с переживаниями клиента и его чувствами, а, скорее, с их вербально- паравербальной версией в «экспортном исполнении», и для данной социальной ситуации с данным конкретным терапевтом. Видимо, именно поэтому рассказы одних и тех же клиентов разным терапевтам могут столь разниться.

Наверное, во всех случаях их  стоит  считать истинными,    но в «здесь и сейчас» версии.

В контексте гештальт-подхода небезынтересным представляется применение принципов постмодернизма, касающихся  дискурс-аналитического подхода к разработке нарративов клиента, цель которого - воссоздать систематические связи между поверхностными речевыми элементами и глубинными эмоциональными и коммуникативными структурами. Дискурс в постмодернизме это очень широкое понятие, включающее в себя все формы устного взаимодействия и тексты всякого рода. Оно не ограничено рамками текста или диалога, скорее, это сложное коммуникативное событие, которое можно трактовать как серию концентрически сужающихся контекстов, включающую  также нелингвистические факторы, такие , как коммуникативный, культуральный, мировоззренческий и биографический контексты. То есть все, что необходимо для адекватного понимания текста.

Дискурс-анализ используется как родовое понятие, которое исследует язык в действии в его социальных и когнитивных контекстах. Поэтому язык нарратива клиента всегда контекстуален, и , имеет, как минимум два контекста- контекст взаимодействия с терапевтом в «здесь- и- сейчас» ситуации и контекст взаимодействия со средой в целом в «там- и- всегда» ситуации.

Понятие нарратива занимает одно из центральных мест в ряде областей гуманитарных наук, включая психотерапию, и включает в себя анализ способов, которыми человек приобретает, кодирует и трансформирует и передает другим знания о себе и о мире. Нарративный подход дает шанс гештальт -терапии расширить поле своего влияния, обретя возможность осознанного взаимодействия со структурой и содержанием текстов клиент терапевтического взаимодействия. В этом подходе есть уникальная возможность сохранить верность принципам феноменологии и исследования процесса взаимодействия, не впадая при этом в Перлзовскую крайность примата эмоционально- чувственного познания над интеллектуальным исследованием. Речь идет о том, что вкупе с исследованием динамических процессов взаимодействия на границе контакта и привлечением данных о феноменах поля (окружения) мы можем иметь более широкую перспективу гештальт -терапии в исследовании доминирующих дискурсов клиента и способов их текстовой организации. Ибо способ системной организации проблемного дискурса и проблемного нарратива, судя по обыденным клиническим наблюдениям, структурно схожи.

То есть, старая Перлзовская идея о том, что «здесь- и –сейчас» клиент предъявляет себя как «там и всегда» , находит свое подтверждение в постмодернистских принципах, а именно- как клиент структурирует дискурс своего бытия, он так же структурирует предъявляемый терапевту текст, опуская те же контексты, вытесняя те же детали и пропуская те же определения, т.е. избегая называть вещи и процессы своими именами. А неназванного, как известно от Лакана до наших дней, не существует.

Из этого следует, что не называемые и вытесняемые элементы опыта клиента не существуют в тексте, однако, могут активно присутствовать в контексте, влияя на эмоции и поведение, как незавершенные гештальты. В целом, задача гештальт -терапевта достаточно проста - через взаимодействие в терапевтическом контексте создать условия для максимально полного воссоздания и произнесения, а, одновременно, и социального признания подлинных текстов бытия клиента, с адекватным их помещением в соответствующий осознанно обозначенный социально- межличностный контекст. А проще говоря, как  обозначал конечную цель процесса психоанализа З. Фрейд - «воссоздать подлинную личную историю пациента без вытеснений, пропусков и защитных искажений».

Говоря в постмодернистской  парадигме, задача терапевта в гештальте сводится к выслушиванию, развертыванию, контекстуальной привязке и исследованию «фона» как совокупности контекстов дискурса относительно проблемно-болезненного текста. В дальнейшем следует его деконструкция, поиск новых контекстов и смыслов для организации новых текстов , и соответственно, реконструкция проблемноразрешающих, совладающих, либо, как минимум, ресурсных текстов.

На контекстуально фоновых воздействиях клиентского текста на феноменологию и когнитивные процессы терапевта и хотелось бы сосредоточить внимание читателя. Как известно, сколько драматических человеческих судеб, столько и клиентских драм. Однако автор данного текста имеет смелость предложить на Ваш суд идею, больше являющуюся руководством к размышлению, нежели к действию.

Имея дело по большей части с  обыденными клиентами из обыденной жизни, автор осмелится предложить Вам обыденную до простоты идею, состоящую в том, что периодически имеет смысл слушание не только то, как говорит нам клиент о себе, но и к страху правоверного гештальтиста, что он нам решается сказать о себе.

Большая  часть клиентских текстов в процессе терапевтического взаимодействия может быть представлены как нарративы в » экспортном исполнении» , для данного терапевта, в данном контексте и в данное время на конкретном эмоциональном фоне предъявленные. Однако, если рассуждать и действовать в рамках теории поля и активного взаимодействия в системе клиент -терапевт, мы вправе претендовать на большую степень осознавания передаваемой нам информации в послании клиента.     

Рассматривая дискурс бытия и повествования клиента, как совокупность концентрически сужающихся контекстов, и не только вербальных, но и бытийно - смысловых, мы вправе рассчитывать на его сильнейшее фоновое влияние на осознаваемую и бессознательную часть феноменологии терапевта. Что в общем поле феноменологии терапевта может быть представлена как совокупность фоновых сигналов, формирующих общую тему звучания, видения и чувствования материала, предъявляемого в своем послании клиентом.

Мне нравится здесь термин «тема» или «сюжет», ибо он ближе всего описывает суть происходящего. Из всего многообразия человеческих проблем, мне, как это не обидно, довелось выделить всего три сюжета, три истории, как стержневые модели всех проблемных нарративов.

Каждая из проблемных историй, на мой взгляд, соответствует определенному полю опыта, способу организации бытия и определенной форме выражения и переживания экзистенциальной тревоги. Три истории, по аналогии с одноименным  незабвенным творением Киры Муратовой.

«Безумно страшные истории».

История первая, человеческая, слишком человеческая, старая, как мир у костра в пещере, повествует нам на те или иные вариации об извечном спутнике человеческого бытия - о страхе . Оговорюсь, что здесь и далее для ясности изложения мы будем страхом именовать феномен тревоги, а что касается собственно страха, то ниже он будет обозначаться терм ином фобия. Это старая, как мир, история, о том ,что жить, собственно говоря, страшно, и о том, что мир наполнен вредоносными зловещими сущностями, и может поглотить и раздавить нашего клиента в одночасье, как созданье хрупкое и беззащитное, и о том, что жить и болеть просто страшно, и о беззащитности,  ранимости и уязвимости, и о том, какое здоровье плохое и  как скверно чувствует клиент себя последнее время, Я присвоил подобным историям и их контекстам условное наименование «безумно страшные». В чем их стержневой посыл, тема, или впечатление, если хотите. Их несколько. Это часто про то, что клиент испуган:

а) своими переживаниями

б) кем - то третьим

в) жизненной  ситуацией

г) реальной угрозой жизни и здоровью

д) напуган самим терапевтом

е) пугает всем перечисленным терапевта.

Все перечисленное имеет право на существование в совершенно равной мере и требует прояснения контекстов. Можно думать о разном, но имеет смысл помнить о двух компонентах тревоги - о свободном ощущении возбуждения с оттенком интереса или влечения и о страхе, всегда ограничивающем его реализацию. Потребность и страх, вот две эмоции, всегда формирующие фигуру этого уровня. Незавершенное дело истории этого уровня - это всегда переход потребности в действие по преодолению границы, ее победа над страхом по отношению к своим естественным чувствам и потребностям.

Клинически это очень любопытные истории вполне в духе отделения неврозов и назначения феназепама с ксанаксом. Это истории болезни «больных» паническими атаками, тревожно - фобическим неврозом, генерализованным тревожным расстройством, ипохондрией тревожно паранойяльного плана,  навязчивыми фобиями, психастеников и даже самых бодрых параноиков, рыцарей без тени страха и упрека, но сплошь в реактивных образованиях. Есть пока еще непроверенная идея, что истории злобных делинквентов про то же самое. Не имея пока возможности проверить, предлагаю эту скорбную участь заинтересовавшимся профессионалам.

Про что же вообще то все страшные истории? Наверное, про запрет самому себе жить, чувствовать и существовать по своему естественному зову жизни, не рисковать, не бояться, ничего не терять, ничего и не приобретая. Это истории про остановленный зов нереализованного влечения и интереса. И, естественно, они всегда не завершены. Как страшно жить и быть живым! По себе хорошо знаю. Короче узнаете страшную дилемму –«тварь я дрожащая или право имею??? «А ну - ка, на других проверим, пусть содрогнутся, кролики гребаные!»

Однако, субъект, окружающий себя проекциями и фантомами своих страхов, так и не решается сделать шаг навстречу своим потребностям, интересам и влечениям.

Непрожитое избегаемое чувство здесь - это агрессия либо интерес, незавершенный процесс- переход от страха к желанию, переход символической границы Я -Мир. Основной экзистенциальный страх здесь- это страх «стать ничем», аннигилироваться и перестать  присутствовать в этом мире.

Таким образом, истории и сюжеты этого дискурса –это про генерализацию обыденного бытового беспокойства в витальную базисную тревогу.

И про способы избегания этой тревоги и защиты от нее, приводящие их носителей к уже прижизненной ДЕВИТАЛИЗАЦИИ. 

Однако состояние постоянного паралича желание и действия прочно удерживает носителей этого типа дискурса в состоянии хронического экзистенциального БЕССИЛИЯ, обрекая их на несуществование уже при жизни.

В контексте общего смысла это истории невозможности или прерывания контакта монологического типа на границе контакта Я - МИР.

«Безумно печальные истории»

Второй тип  клиентских историй я условно обозначил как «безумно печальные, скорбные, грустные». И опять же, не по принципу анализа содержания, а по совокупности ответов внутренней феноменологии терапевта, порождаемой в поле дискурса клиент-терапевтических отношений текстами клиента, его реакциями на вопросы и уточнения терапевта, паравербальными и моторно-соматическими феноменами клиента, наиболее важными событиями и эпизодами из биографического, социального, семейного и экономических контекстов актуального бытия клиента.

Из внутренних феноменов терапевта чрезвычайно важны его свободные ассоциации, метафоры и фантазии, порой даже производящие впечатление не относящихся к контексту терапии.

Название данного типа историй проистекает скорее из общего суммарного впечатления, производимого на терапевта рассказчиком в процессе их непосредственной коммуникации.

Это истории про утрату либо невозможность сформирования эмоционально насыщенных и высоко ценимых отношений субъекта либо в области объектов материального Я-ОНО бытия, либо, что гораздо чаще, и гораздо болезненнее, в области межчеловеческих контактов Я-ТЫ модальности.

Это истории о подавляемых чувствах гнева, ярости, любви и ненависти, о непрожитой печали, и, главное, о БЕЗРАДОСТНОСТИ, агедонии в этой жизни.

Совершенно необязательно это истории о потере, разрыве или невозможности принадлежать. Довольно часто это могут быть истории о слишком сильных привязанностях или зависимостях, от которых субъект не в силах «пережить отрыв». По смысловому контексту это истории несостоявшегося либо прерванного контакта диадно-диалогического типа.

Очень часто фоновым звучанием этих историй звучит контекст «дегендеризации», т.е. невольной утраты или вынужденного подавления в адаптационных целях своей гендерной идентичности (полоролевой специфичности).

В целом это истории сводится к теме невозможности переживать радость обладания и принадлежности и об отсутствии в жизни переживаний гедонистически - оргастического регистров. В печальных историях всегда будет звучать феномен «ДЕГЕДОНИЗАЦИИ» жизни.

Незавершенное дело в этих историях - это всегда блокировка перехода от влечения, желания, к прямому контактному действию.

Основные избегаемые и не предъявляемые чувства в этих историях - горячая любовь и не менее горячая ненависть, на уровне тела ощущаемая как отвращение. Экзистенциальным страхом, останавливающим проявление этих чувств, становится страх «стать не тем», и соответственно быть одиноким и отвергнутым.

То есть тревога зрелой сепарации по М. Малер. Соответственно,  без зрелой сепарации субъект лишает себя шансов на зрелую индивидуацию,  права по взрослому любить и отвергать.

В контексте клинической практики это очень распространенная группа клиентов с переживаниями невозможности чувств близости и нормального человеческого удовольствия от жизни- с различного рода семейно-супружескими и сексуальными трудностями, с проблемами воспитания и отделения детей, с проблемами из области зависимостей и созависимости. Естественно, что проблемы депрессии , дистимии, недовольства жизнью и собой, тоски , потерь и утрат, несомненно, принадлежат к данному проблемному дискурсу.

В смысловом широком контексте в данных историях фоном звучит тема НАСИЛИЯ, осуществляемого либо по отношению к субъекту извне, либо прилагаемого субъектом по отношению к себе, в прошлом или настоящем.

Избегаемым чувством здесь является агрессия, а, точнее, прямое поведенческое предъявление силы, целенаправленного действия  направленного либо на восстановление контакта с объектом, либо на полное разрушение связи с ним. Таким образом, хроническое самоподавление своих  агрессивных чувств и действий, обуславливает постоянный отказ субъекта от решений по изменению ситуации отношений, что ведет к замораживанию субъекта в депрессивно - жертвенной позиции с безнадежностью и безысходностью.

Агедония, невозможность радоваться жизни, контактам, принадлежностью или владением объектом, становится вполне понятной в контексте хронического самоподавления весьма энергоемких чувств, что, в свою очередь, требует всевозрастающих энерготрат.

Необходимого для переживания радости избытка свободно протекающей энергии здесь нет и в помине.

Важно также отметить почти полную неспособность носителей нарратива данного типа к игре, риску, авантюре или свободному полету фантазии.

За исключением, пожалуй, саморазрушающе - мазохистских развлечений  или разгула фантазии в духе черного юмора. Последнее, кстати, прогностически неплохой признак - есть за что уцепиться для начала терапии, ибо от черного юмора до просто юмора не так уж и далеко.

«Безумно усталые истории»

Третья типическая группа клиентских нарративов получила условное название  «безумно усталые»- спасибо «Астеническому синдрому» Киры Муратовой.

Основной дискурс этих повествований - это  жизнь в атмосфере хронической гонки за социальным успехом, признанием, высоким социальным статусом и невозможность достичь призрачного предела мечтаний и преуспевания, где, наконец, можно позволить себе расслабиться и просто жить.

Основной сюжет подобного рода повествований - история бесконечных усилий по реализации некоего социально-интроективного идеала, реализация и воплощение которого, наконец, даст герою возможность «пожить как люди».

Усталые истории можно обозначить как находящиеся в контексте постоянного УСИЛИЯ, напоминающего чем-то историю про Сизифа. В тени этой истории, помимо рассказчика, всегда присутствуют еще двое. Один из них- это всегда реальный значимый Другой, ради эмоционального принятия и одобрения которого и предпринимаются титанические усилия в погоне за социальным преуспеванием. Второй- это обобщенный либо реальный образ некоего носителя социальной нормативности либо образец достижения социального успеха, чаще всего принципиально недосягаемый, либо некое совокупное ОНО –социальное мнение или господствующий в данном сообществе социальный конструкт, формирующий дискурс социальной успешности и реализованности.     

Основной экзистенциальный страх субъекта в этом сюжете - это страх «быть никем», или «не стать кем - то» в социальном плане. Эта угроза становится серьезной при отсутствии прямой и открытой позитивной оценки социальной деятельности индивида, либо при хроническом недооценивании или при прямом либо скрытом обесценивании реальных социальных достижений субъекта значимым Другим в реальном окружении. На деле чаще всего именно ради безбедного существования этого  значимого Другого и происходит вовлечение в безудержную социальную гонку. На поверхности рассказа нашего клиента мы можем сначала увидеть явную тень кастрационнной тревоги по поводу утраты социальных потенций и перспектив, но, исследовав межличностные контексты  этого сюжета,  мы всегда найдем мощный источник сепарационной тревоги отвержения значимым Другим из ближнего окружения. Вследствие этого адекватно будет обозначить сюжеты данного типа как триангуляционные.

Избегаемые в осознавании и вербализации чувства здесь двояки - с одной стороны, это хроническая усталость, истощение ресурсов и погружение в неумолимый контекст БЕССИЛИЯ, с другой стороны - тщательно скрываемая агрессивно-пассивная зависть к более успешным и тайная злость и обида на ближнего, так мало ценящего постоянные усилия носителя сюжета.

Энерготраты на подавление вышеназванных чувств достаточно велики, что поддерживает состояние хронической усталости и истощения, а отрицание факта недостатка сил и ресурсов не позволяет сделать жизненную паузу для восстановления и отдыха. «У меня все в порядке» - любимая фраза этих людей. Невербализованнный скрытый дискурс «БЕЗУСПЕШНОСТИ» – основное фоновое впечатление от выслушивания нарративов этих субъектов.

Их главное незавершенное дело -  получение позитивной оценки их социально-профессиональной активности от значимых Других (чаще отца) и далее – от социально-авторитетных фигур либо общественного мнения, от которого эти субъекты крайне зависимы.

Вообще, в этих историях доминирует контекст самоотверженности, и напрочь отсутствуют эпизоды переживания гордости за содеянное и здорового самоуважения.

Следует сказать, что большинство носителей сюжетов этого типа - высокообразованнные, гиперответственнные и просоциальные люди, по настоящему преданные своей работе и цели. К сожалению, преданные совершенно без остатка. Работа во имя карьеры,  достижений и соответствия семейному предписанию либо давлению делают их неуместными в своей собственной жизни киборгами с нарушенной регулировкой.

Клинический контекст  историй данного типа характерен для клиентов из созависимых семей, субъектов, страдающих т.н. «синдромом хронической усталости», затяжными невротическими состояниями астенического спектра, а точнее - психогенными депрессиями истощения и некоторыми психосоматическими нарушениями по сосудисто-дисциркуляторному типу.

Медикаментозная терапия этих состояний без коррекции психологии жизненного стиля и поведенчески - коммуникативных стратегий обычно дает эффект временного облегчения.

Исключение составляют лишь лечебные эффекты от многомесячного (6-12) месяцев применения современнных серотонинсберегающих антидепрессантов нового поколения –прозака, паксила, золовта, сертралина и их аналогов в средних, постепенно снижающихся до минимальных дозировках.

На этом месте искушенный читатель может прервать чтение и с чувством профессионального злорадства и здорового негодования воскликнуть “А как же психотики, куда делись истории больных шизофренией и близкими состояниями, их игнорирует автор и проч., проч., проч…” . А вот и нет. На мой взгляд, носители шизотипического, по В. Рудневу, дискурса, характерны именно тем , что предъявляют слушателю не одну более-менее целостную нарративную тему, а расщепленную по сюжетам и контекстам, разорваннную и непоследовательную, насыщенную скрытыми субъективными смыслами, “отдельную реальность”, доступную герменевтическому пониманию скорее в поле метафор шизоанализа  или терапии творческого самовыражения по М.Е.Бурно. Именно поэтому реализация принципов диалогической терапии , опирающейся на феноменологию клиента и его историю-повествование здесь почти невероятна, если мы понимаем терапию как выслушивание , взаимообмен и взаимоизменение нарративов каждого из участников Я-Ты диады. Чаще всего субъект предлагает нам плохо структурированную  речевую продукцию из обломков каждой из вышеперечисленных историй.

“А как же странные и непонятные, почти детективные истории , воскликнет мой искушеннный коллега-читатель. Ведь нередко выслушивать приходится и такие сюжеты…”. Типологию подобных историй определить достаточно трудно ввиду их таинственности, двусмысленной полузапутанности и , как правило, малоправдоподобности. Чаще всего подобную историю приходится выслушивать от субъектов с изрядным истерическим или неустойчиво-психопатическим, обычно с изрядной примесью инфантильности, радикалом.     

При более внимательном выслушивании их и аккуратном исследовании феноменологии контактной границы, при условии мягкой и безоценочной поддержки, абсолютное большинство из них начинают рассказывать их подлинную историю.

И обычно это печальная история несложившихся, потерянных или застойно-токсичных отношений либо пугающе-тревожная история отчужденности и непонимания, жизни в страхе самой жизни.

Именно поэтому «странная история» на поверку оказывается чаще всего защитно-компенсаторной попыткой привлечь к себе внимание, избежав таким образом одиночества и вовлечь терапевта в интригующе-детективные отношения по «расшифровке « сюжета, «покрытого зловещим мраком тайны».

На этом мне хочется остановить эти предварительные размышления о типологии и структуре клиентских нарративов, предоставив дальнейшее развитие этой темы искушенному коллеге-читателю. Сам же автор будет искренне благодарен всем читателям и критикам за осознанные усилия по деконструкции данного текста, равно как и за развитие и детализацию поднятого в нем дискурса.