Известная белоруска с ребенком-аутистом уехала из Беларуси ради ребенка

01.11.2018
834
0
Известная белоруска с ребенком-аутистом уехала из Беларуси ради ребенка

Белорусская актриса и певица Анна Хитрик рассказала корреспонденту Радыё «Свабода» о том, как сложилась ее жизнь в Израиле, куда она переехала в 2017 году ради сына Степы. У мальчика аутизм, а детям с особенностями в этой стране созданы условия для комфортной и успешной жизни.

Чем Израиль отличается от Беларуси

– Вы переехали в Израиль год назад. Какие у вас самые сильные впечатления от новой страны и людей?

– Это замечательные, добрые люди! Мы не ожидали такого. Каждый день кто-то обязательно помогает. И не потому, что мы просим (а если просим – помогут в пятьсот раз больше).

Например, иногда приходим домой, а на ручке нашей двери висит пакет, в нем свежие круассаны с шоколадом, булочки – это наша соседка напротив. Она не знает ни слова по-русски, я же не говорю на иврите и, когда встречаю ее, лишь улыбаюсь «во все тридцать сколько есть» и говорю: «Тада́ раба́!» («большое спасибо» на иврите).

Если возникают вопросы о том, как оплатить электричество, газ (тут свои правила, целая «коммунальная история»), я точно знаю, что могу обратиться к абсолютно любому незнакомому русскоговорящему человеку – и он найдет время, и пойдет со мной за ручку, и еще будет там кричать: «Она новенькая, сейчас же сделайте ей скидку!» Это уникально.

– А что в Израиле не так, как в Беларуси?

– Знаете, как здесь устроены квартиры? Это сразу бросается в глаза при переезде. Здесь нет обоев, дорогой штукатурки – здесь у всех простые стены, выкрашенные в белый или иной цвет. Если у тебя много денег, возможно, ты будешь жить в квартире или доме большей площади, но у тебя останутся те же простые стены.

Я здесь не увидела ни одного забулдыги. Можно ночью спокойно ходить по улицам, и будет страшно только «по привычке».

Здесь старикам помогают специальные люди, выводят их на прогулку. Чаще всего деньги на это выделяет государство. И не важно: инсульт, инфаркт, да что угодно, человек может быть неподвижен – его будут вывозить в коляске на прогулку.

Здесь даже в парк отдыха, где разрешено жарить шашлыки, приезжают всякого рода службы, выдают пакеты, чтобы ты не оставлял после себя никакого мусора. И вдруг понимаешь, насколько ты в сравнении с ними несовершенен.

Здесь совсем другие ценности. Здесь ценят уже то, что живут. Ведь никто не знает, что может случиться и сколько той жизни остается. Здесь в новых домах, в более дорогих квартирах есть комната-бомбоубежище, и если вдруг сирены, то вся семья идет в эту комнату. Один четырнадцатилетний подросток объяснял мне: «Ты, главное, не бойся. Если будет сирена, нужно лечь вот так (показывает), и с тобой ничего не случится. А если будешь бояться, тогда тебе нельзя здесь жить, иначе может обязательно что-нибудь случиться. Ясно?» Здесь ценят самые простые вещи. Иди на рынок, купи помидоров и будь счастлив, в чем проблема?

НЕ ХОТЕЛА БЫ, ЧТОБЫ РАССКАЗ ПРО ИЗРАИЛЬ ВЫГЛЯДЕЛ КАК «ЗДЕСЬ ВСЕ КРУТО, А БЕЛАРУСЬ ПЛОХАЯ». КОНЕЧНО, НЕТ, ЗДЕСЬ ТОЖЕ МНОГО СВОИХ ТРУДНОСТЕЙ, НО КАЖДЫЙ СЮДА ПРИЕЗЖАЕТ ЗА ЧЕМ-ТО КОНКРЕТНЫМ.
Мы приехали, зная, что здесь есть условия для детей с особенностями, и мы их получили. А насчет того, тяжело ли нам, хватает ли нам на еду, – это другое. Это наш личный выбор, и мы с ним согласны.

О ценах в Израиле

– Дорого ли жить в Израиле?

– Цены здесь правда безумные. Честно говоря, я не видела страны дороже. Я не могу сказать, что я весь мир объездила, но поездили мы много, и по сравнению с другими странами здесь очень дорого.

Например, мы снимаем небольшую скромную квартирку в старом доме без лифта и платим около 1700 долларов в месяц (с коммунальными). Можете себе представить, как трудно было, как только мы переехали…

Сейчас, конечно, хватаешься за любую работу. Оно, впрочем, так было и в Минске, но, когда приезжаешь из страны с уровнем дохода в 5–10 раз ниже и нужно выплатить сразу огромную сумму за аренду квартиры (здесь договор и оплата на год вперед) – ты просто в шоке.

Как Израиль помогает репатриантам

– В Израиле есть специальное министерство, которое отвечает за реализацию государственной политики в области иммиграции и репатриации в Израиль. Новым репатриантам предоставляют определенные льготы. А что сделало для вас государство?

– То же самое, что оно делает для всех репатриантов. Мы получили «корзину абсорбции», как все (материальная помощь тем, кто возвращается в Израиль по программе репатриации: часть денег выдается в аэропорту по прибытии в страну, остальное выплачивают ежемесячно в течение полугода. – РС). Это деньги, которые, безусловно, нам очень помогли, потому что, если ты ходишь в ульпан (образовательное учреждение, где учат иврит. – РС) и у тебя ребенок, ты не можешь еще и работать.

Мы, к сожалению, не попали ни под какую программу — это был минус, так как там и ульпан, и какая-то работа, и ребенок сразу куда-то устроен. Но у нас ребенок с особенностями развития, и ни одна программа этого не предусматривала. Поэтому мы просто ехали в никуда… Впрочем, как и очень многие.

Приехали в город Раанану (20 км севернее Тель-Авива), так как здесь у нас были знакомые и мы знали, что нам со Степой помогут пройти все комиссии. После того как прошли комиссии и получили инвалидность, государство Степе даже помогает. Деньги небольшие, но это помощь.

В трудоустройстве нам никто помочь не может, так как мы актеры. Если бы мы имели другие, более востребованные профессии, может, и помогли бы. Здесь есть социальные работники, они нам звонили, расспрашивали о профессии, дипломах, хотим ли мы работать актерами. Мы, конечно, сказали «да», но в какой театр нас могут устроить? Да и мы с мужем решили, что не очень хотим в театр.

Почему Хитрик не хочет играть в театре

– Но в Беларуси вы с мужем не только зарабатывали, но и жили творчеством: театром, музыкой. «Без творчества совсем никак» – это ваши слова. А как сейчас?

– Когда еще только планировали переезд, мы думали пойти попробоваться в известный местный театр «Гешер», который много лет назад открыли в Тель-Авиве российские иммигранты. Но решили, что нет: если начнем играть, снова вечерами нас не будет дома, а это то, о чем я так сожалела в Минске. Я считаю, что ребенку нужны родители. Мы переехали ради Степки и будем делать все ради него.

– Но у вас сейчас тоже творческая работа: 14 сентября вы открыли в Раанане театр книг для детей «Дом черной совы». Расскажите, что за театр книг такой и кто его посещает?

– Это 22 квадратных метра счастья! Мы с мужем рискнули и за те средства, которые у нас были, сняли маленькое помещение в центре нашего городка. Назвали его «Дом черной совы». Пока там есть только маленькая библиотека и театральная студия. Сейчас мы репетируем спектакль.

У меня 7 театральных групп, их посещают дети от 4 до 9 лет. Группы маленькие, максимум по 5 человек, чтобы учитывать индивидуальность каждого: детки же разные, у всех своя энергетика, свой ритм.

Мы читаем с ними книги, много разговариваем, фантазируем, очень много обсуждаем внутреннее состояние ребенка. Если ребенок тебе готов рассказать самое плохое и самое хорошее, принести тебе каждый свой новый синяк – это степень доверия. Как только ребенок начинает тебе доверять, из него можно вылепить очень многое. Не насильственным способом – «ручку вверх, ножку вниз», – а именно чтобы из него это «шло».

– Это работа, приносящая доход, хобби для души или идеальное сочетание первого и второго?

– Пока о доходе речи нет, пока речь про раскрутку чего-то нового. Я сейчас стремлюсь к тому, чтобы «отбить» аренду (ведь аренда страшно дорогая) и чтобы хотя бы что-то вообще осталось. А мой муж, пока я здесь мечтаю, вынужден «пахать» на семью и подрабатывать где только может. Вообще, он настоящий молодец, наш папа.

В Израиле у меня возникло огромное восхищение своим мужем. Разумеется, я всегда его любила и, как любой человек, для ближнего сделаю все. Но сейчас вижу в нем не просто любимого мужа, разного, всякого, но также большую опору.

– В Беларуси вас знают не только как актрису, но и как певицу, лидера музыкальных групп «Детидетей» и «S°unduk». Вы на днях написали в соцсетях: «Я снова в музыке». О чем это? Может быть, чем-то порадуете поклонников?

– Этот период адаптации и стресса был затяжной и очень сложный. Я даже не могу сказать, что он полностью завершился. После переезда я более полугода ничего не писала, и для меня это катастрофа. Мне казалось, что «я как я» кончилась. Что здесь началась новая жизнь и новая я – и началась без музыки. Я сильно переживала по этому поводу.

А недавно какие-то штуки стали потихоньку всплывать в голове, и я так загорелась… Я очень хочу приехать, но понимаю, что сейчас бросить семью хотя бы на неделю – чтобы отрепетировать с группой, сделать все красиво и правильно – я не имею права. Ведь мы здесь совсем одни, у нас нет денег на нянек (да и не нужны они, мама – это мама). Но я не беру своих слов обратно. Это моя мечта: приехать и в родном театре сделать концерт.

А пока… Вот с мужем недавно записали маленькую песенку «Гимн черной совы» – к открытию нашего театра книг. Это наша первая запись в Израиле, естественно, в домашних условиях, без профессиональных инструментов. Недавно в Израиль переехал известный музыкант Александр Хавкин (белорусский звукорежиссер, бывший скрипач группы «Крамбамбуля». — РС), и мы собираемся с ним встретиться – может, что-то придумаем интересное вместе.

Про сына Степу и детей с особенностями

– Вы переехали ради сына. Но еще в 2015-м говорили в интервью, что «за год произошли огромные изменения: люди, которые не знают про Степин диагноз, в том числе и врачи, видят обычного мальчика». Может, и в Беларуси Степе помогли бы?

– Одно дело – найти хороших педагогов, видеть самой, как здорово Степа развивается (и прогресс действительно очень большой). Но проблемы есть, они никуда не исчезнут – в любом случае какие-то из них останутся. Но здесь иное отношение к этому со стороны других людей…

КАЖДЫЙ РАЗ, КАК МЫ В МИНСКЕ ВЫХОДИЛИ ПОГУЛЯТЬ ВО ДВОР, РОДИТЕЛИ, КОГДА ВИДЕЛИ СТЕПИНЫ ОСОБЕННОСТИ, ПРОСТО ЗАБИРАЛИ ДЕТЕЙ И УХОДИЛИ.

Притом что Степа никогда не был агрессивным, и не бегал голым, и не бросал никому в лицо песок. Он впадал в истерики, мог просто сидеть и сыпать перед собой песок или катать машинку туда-сюда, не играл в игры, когда ему было три года. И все родители забирали своих детей – горка пустела. Был аншлаг – и вдруг стало пусто.

Я ежедневно получала дозу такого вот «позитива». И каждый раз, когда видела, как от Степки шугаются, наблюдала агрессию и злобу в отношении своего ребенка или других детей с особенностями, – я в эти моменты почти умирала. Я теряла веру в людей.

Звучит банально и очень пафосно: «вера в людей». Но я действительно тот человек, который не понимает этого мира, если не любить людей. Зачем тогда этот мир нужен? Для чего? Для себя любимого? Не понимаю. И не хочу понимать. Я знаю точно, что людей любить надо, но иногда я… теряла такую возможность.

– В Израиле такого отношения к детям с аутизмом нет?

– Нет, в Израиле вообще этого нет. Дети здесь – самые главные человеки.

Когда прихожу на какую-нибудь проверку со Степкой, могу спокойно сказать, что у меня сын с особенностями, – и там сразу улыбаются, гладят его по макушке и говорят: «Эй, все замечательно, все мы особенные!» Здесь врачи тебя успокаивают, обращают внимание на хорошее, и ты сам начинаешь думать позитивно: «Да, мой сын молодец, он умеет!» У тебя расспрашивают про его друзей, любимые игрушки, игры, про все-все – и кажется, что они действительно очень хотят знать все о твоем ребенке, дружить с ним, готовы горы для него свернуть.

– Степа пошел в обычную или специализированную школу?

– Степка учится в обычной школе, в которой есть интегрированный класс. Выглядит это так: есть главное здание школы и возле него, справа и слева, отдельные маленькие. Снаружи они выглядят довольно скромно, но внутри все уютненько, у каждого отдельная доска, своя парта. Обучение в школе бесплатное.

В классе 8 детей и четверо взрослых – два педагога и два воспитателя. Тьюторов и сопровождения у нас нет, так как класс маленький. Но если бы я сказала: «Хочу, чтобы он учился с другими детьми», – здесь это абсолютно не проблема, он пошел бы в обычный класс, и там у него был бы личный тьютор, который бы сопровождал и помогал. Но окунать ребенка в настолько стрессовые условия только потому, что я мечтаю, чтобы он учился в обычном классе, – я еще не сошла с ума.

– Как Степа чувствует себя среди других детей?

– У него была очень сложная адаптация. Он пришел в класс, где все говорят на иврите, и у него первое время просто «сорвало крышу». Были истерики, он толкал учителей, не хотел вообще ничего. Было тяжело, я говорила: «Зачем мы сюда приехали? Здесь все еще хуже, поехали домой!» Но потихоньку, помаленьку… Теперь у него появился лучший друг, мы ходим к ним в гости, а они к нам приходят. Все Степу любят. Он, правда, пока плохо разговаривает на иврите, но еще не прошло и года.

Про адаптацию и тоску по родине

– А для вас бросить привычную жизнь, начать все с нуля в чужой стране было большим стрессом?

– Я всегда думала, что я человек терпеливый, что, если нужно покорно «выдержать боль», я сумею это сделать, но Израиль словно взял и показал все мои слабые места. Здесь надо было вообще жить по-новому. Все-все по-новому. Было очень тяжело.

Мне ужасно сложно дается иврит: иногда кажется, что никогда не пойму ни одного человека. И вообще, это не моя квартира, это не мое, здесь нет ничего, что я люблю: любимых мест, моих друзей – ничего нет. Хочется в театр, на сцену, мечтаю про концерт S°unduk – я периодически срываюсь, плачу. Лишь при Степе натягиваю на лицо улыбку, даже если абсолютно не хочется этого делать.

– Скучаете ли по Беларуси? Кого и чего больше всего не хватает?

– Я сильно скучаю по людям. Для меня страна – это люди. Любимые люди; люди, которые тебя понимают. И эта любовь останется со мной навсегда. А вот так сказать «я скучаю по Беларуси» не могу. Я, наверное, не патриотка.

Страна – это просто большое количество людей, которые либо любят друг друга и делают страну сильной, либо уничтожают друг друга и делают страну слабой. А истреблять друг друга можно не обязательно физически, можно и морально. Что такое страна? Это и те люди, которые кричали, что мой сын выродок. Может быть так, что горячо любишь своих людей, свою работу – но соберешь вещи и свалишь из этой страны. И я считаю, что это не слабость.

– Израиль – это навсегда? Думаете ли о том, чтобы вернуться?

– Вернемся ли мы – я не знаю, никто не знает. Мне тяжело здесь, Израиль пока не мой дом, и я не знаю, станет ли когда-нибудь им. Здесь миллиард проблем, которые я пока даже не знаю как решить. Я ужасно истосковалась по семье (по сестре, маме, брату), по родным, близким и добрым белорусам, по белорусскому языку, по сцене. По всем тем, кого я встретила и нашла за свои 38 лет.

Но я буду цепляться за эту страну. Я хочу, чтобы мой ребенок жил в таком обществе, потому что не знаю, когда этот опыт перейдет странам постсоветского пространства. Постараюсь, оставаясь здесь, приезжать и привозить вам какие-нибудь интересные истории. Будем видеться и обниматься.

Гость, Вы можете оставить свой комментарий:

Чтобы оставить комментарий, необходимо войти на сайт:

‡агрузка...

«Платите врачам больше, чем программистам, и они не будут уезжать». Медики-эмигранты о белорусском здравоохранении

Автор: Настасья Занько. Фото: Влад Борисевич, Максим Малиновский, Александр Ружечка, Максим Тарналицкий, Алексей Матюшков, фотографии носят иллюстративный характер.

2449 врачей и 2696 медицинских сестер — именно столько медицинских специалистов не хватает сейчас в Беларуси. Медики в топе самых востребованных вакансий уже не первый год. И это несмотря на то, что ежегодно четыре медицинских вуза страны выпускают около 2000 специалистов. Почему так происходит и что можно изменить, Onliner.by рассказали врачи, которые ушли из белорусской медицины.

«Людей не хватало, приходилось работать по 32 часа без перерыва»

Ольга окончила факультет терапии БГМУ восемь лет назад. После вуза распределилась терапевтом в минскую поликлинику. Там ей поначалу нравилось.

— В поликлинике меня не устраивало, что после того, как отработаешь смену на приеме, надо было еще ходить с визитами по квартирам, — говорит она. — Я считаю, что врач должен принимать и лечить пациентов непосредственно в медицинских учреждениях, а на дому экстренную помощь должны оказывать такие службы, как скорая помощь. Участковых врачей вызывали по всяким мелочам, таким как выписать рецепт для диабетика или онкобольного. По мне, так это неправильно, тут надо пересматривать всю медицинскую систему.

В 2014—2015 годах Ольга ушла работать в одну из столичных больниц, сначала была в гастроэнтерологическом отделении, потом перешла в кардиологию.

— Работа была напряженной, не хватало врачей и приходилось вкалывать за двоих. После того как отдежурил (неважно, сутки в воскресенье или ночь среди недели), надо было еще работать целый день в отделении, — объясняет она. — Получалось около 32 часов подряд. Мне еще повезло, что была очень хорошая заведующая отделением: отпускала после дежурства на пару часов раньше домой, но и то с тем условием, что я выполнила свою текущую работу.

При таком режиме Ольге постоянно не хватало времени. Приходилось после работы оставаться или в свой выходной идти в больницу, чтобы привести в порядок документацию — заполнить истории больных и остальные документы. При этом зарплата у девушки по тем временам была около $400 в эквиваленте. Со всеми премиями и переработками (в месяц у нее выходило около 230 рабочих часов). Понятное дело, такая нагрузка и зарплата ее не устраивали. Собственно, как и сама организация лечения.

— Во-первых, существовал регламент по койко-дням для пациентов. Поэтому ты должен был как можно быстрее выписать человека из больницы. Если у тебя число койко-дней превышало норму, то лишали премии, — объясняет она.
Во-вторых, были проблемы со скоростью диагностики. Вот поступил пациент, и ему надо срочно сделать УЗИ. Что я делаю? Звоню в УЗИ-кабинет или оставляю заявку специалисту. Он назначает время обследования — и это через два дня. Про МРТ я вообще не хочу вспоминать — тут могли и недели пройти. А ведь чем раньше поставлен диагноз, тем более благоприятный исход лечения. Но врачам приходилось, назначая лечение, только предполагать, исходя из симптомов и анализов, какой у пациента диагноз.

В-третьих, к примеру, в больнице от сердечного приступа или другой болезни умер пожилой пациент (90 лет) — накажут врача.
Нам надо было предпринять все и лучше выписать пациента, чтобы он умирал дома. Я считаю, это абсурд, мы не вечные и все когда-нибудь от чего-то умрем.

«Муж сказал, что нам нужно переезжать в ту страну, где врачей ценят как специалистов, а не считают обслуживающим персоналом»

Супруг Ольги в то время работал директором в одной из столичных компаний и хорошо зарабатывал. Он подбивал жену уходить из медицины и трудиться вместе с ним, но та не соглашалась. Тогда муж стал подводить ее к тому, что нужно уезжать, раз в Беларуси такие условия для врачей.

— Муж сказал, что нам нужно переезжать в ту страну, где врачей ценят как специалистов, а не считают обслуживающим персоналом, — отмечает она. — Конечно, немаловажным был финансовый момент. Мне хотелось жить: путешествовать, дать хорошее образование ребенку, иметь хорошую машину, квартиру, современную технику и так далее. На тот момент многие мои сокурсники уже работали за границей — кто в Америке, кто в Испании, — в общем, по всему миру.

Семья сначала собиралась в США, но потом переехала в Германию, и вот уже 2,5 года пара постоянно живет в этой стране. Белорусский диплом там приняли без проблем. Ольга работает assistenzartzin (врач-интернист, в обучении) в небольшой больнице на 400 койко-мест. После окончания обучения, а это пять лет, она будет сдавать экзамен на врача.

Ольга работает в клинике на ставку, это 164 часа в месяц плюс 3—4 дежурства, после которых она идет спать домой, а не продолжает трудиться. Раз в несколько месяцев ей дают оплачиваемый выходной, а если она болеет, то до трех дней может полечиться дома (эти дни оплачиваются). При этом средняя зарплата у немецких врачей превышает 7000 евро при средней по стране чуть более 3600 евро.

— Вообще, понятие «врач» в Германии и в Беларуси очень сильно отличается, — продолжает Ольга. — К примеру, я была на практике в гастроэнтерологическом отделении — меня научили делать гастроэндоскопию, в пульмонологическом — бронхоскопию, я научилась делать пункцию костного мозга, плевральную пункцию, УЗИ. В первые дни все здесь не понимали, как я работала в Беларуси врачом, раз я этого не умею. А когда я объяснила, что у нас для этих манипуляций есть специальный врач, они удивились.

Здесь даже в этой маленькой больнице есть МРТ, есть возможность срочно вызвать вертолет для пациента в экстренной ситуации.
К тому же каждый врач, после того как сдаст экзамен, в течение пяти лет должен набирать определенное количество баллов, повышая свои умения и навыки. К примеру, за курсы по УЗИ я заплатила 450 евро (половину взял на себя работодатель), это мне дало 54 пункта.

В общем, мне нравится тут работать и помогать людям, хоть здесь и тяжелей. Тяжелей в том плане, что больше думаешь и работаешь головой во всех областях медицины, — заключает Ольга.

«Врач не должен работать на 2 ставки, чтобы его семья могла мало-мальски существовать»

Павел окончил БГМУ в 2007 году. Отработал патологоанатомом 3,5 года в Минске. Говорит, по сравнению с условиями в регионах было терпимо.

— Нагрузка была относительно нормальная. Работал на 1,25 ставки: понедельник — пятница с 8 утра до 5 вечера, плюс через выходные дежурства по субботам. Кроме того, я еще подрабатывал на полставки. Поэтому через день уходил с работы в девять вечера, — объясняет он. — В интернатуре было очень сложно с деньгами, так как зарплата была около 50% того, что зарабатывал врач.

Потом доходы немного выросли: перед отъездом в США (конец 2010 года) зарплата была около $500—600. Казалось бы, нормально, но для Минска это очень мало, особенно если снимать жилье. На данный момент, общаясь со знакомыми, которые еще там, понимаю, что стало все только хуже.
Павел говорит, что его раздражало именно это — отсутствие финансовой стабильности и четкого понимания перспектив.

— Осознание того, что нужно уезжать, пришло еще в университетские годы, — вспоминает он. — У меня в семье нет врачей. Когда я видел, как мама или папа помогают «добиться чего-то» сыновьям или дочкам, то все больше и больше понимал: сам по себе в белорусской медицине практически ничего не добьешься.

Да, ты будешь хорошим специалистом — вопросов нет, но сможешь ли ты позволить тот уровень жизни своей семье, который ты хочешь? Уверенности не было.
Отработав по распределению, Павел стал активно искать варианты в США. Вот уже семь лет он живет в Бостоне и через пару месяцев оканчивает резидентуру, которая там длится четыре года.

— Если сравнивать ощущения от работы в Беларуси и США, то могу сказать, что в белорусской медицине врачи больше относятся к работе спустя рукава, — отмечает он. — Здесь медицина — это бизнес, и ты заинтересован быть лучше других, имеешь огромные возможности для обучения и самореализации. А чем лучше ты как специалист, тем больше у тебя финансовой независимости.

При существующих в белорусской медицине условиях Павел не готов вернуться на родину. По его словам, он не видит, чтобы сейчас в медицине что-то менялось коренным образом.

— Чтобы в Беларуси было комфортно работать, врачам нужна материальная заинтересованность, — объясняет он. — Не должен специалист, который минимум 7 лет отдал учебе (а в идеале он должен учиться всю жизнь), работать на 2 ставки, чтобы его семья мало-мальски могла существовать.

«Не устраивала показушность медицины, когда во главу угла ставится статистика»

Даша окончила БГМУ в 2012 году. Девушка проходила интернатуру в больнице, а потом работала в одной из столичных поликлиник.

— Проблемой в организации труда мне всегда казалось ведение медицинской документации от руки: было сложно разобраться в записях — чужих и своих. Уже тогда это виделось мне архаизмом, — говорит она.

— Причем кабинеты врачей были оборудованы компьютерами, но программного обеспечения не было. Забавно, что эпикризы по выписке мы надиктовывали по телефону, а набор осуществлял человек, который не имел отношения к медицине.
Проблемой для меня было найти хорошие источники информации. Особенно это почувствовалось в поликлинике, когда в сезон гриппа нас вызвали из больницы и посадили на прием, — отмечает она. — Назначаешь лечение — берешь ответственность на себя. Не чувствовала уверенности в своих знаниях, так как в больнице встречаются тяжелые пациенты или редкие болезни, а в поликлинику приходят с совсем другими вопросами. Да и посоветоваться было особо не с кем.

В интернатуре девушка получала около $200 в эквиваленте. Как раз столько они с мужем платили за аренду однокомнатной хрущевки на окраине Минска.

— В работе меня воодушевляли преданные своему делу и гуманные врачи в больнице, — говорит она. — А вот в поликлинике все выглядело не так радужно. Не устраивала показушность медицины, когда во главу угла ставится статистика или медицинская документация, а не комфорт человека (как пациента, так и врача). Не нравились вопросы экспертизы трудоспособности (задача врача — лечить, а не уличать).

После интернатуры Дарья ушла в декретный отпуск, и тут ее мужу предложили переехать в США, что семья и сделала. Вот уже пятый год они живут в Америке, и сейчас девушка сдает экзамены для поступления в резидентуру по своей специальности.

— Что бы я изменила в белорусской системе здравоохранения для того, чтобы в ней оставались хорошие специалисты? Организации здравоохранения должны обладать большей автономией, чтобы руководство могло сфокусироваться на улучшении услуг для населения и условий труда для персонала, а не на выполнении планов сверху, — объясняет Дарья. — Нужно перестать подгонять статистику, начать смотреть на существующие проблемы трезво и решать их коллегиально. Администрация должна слышать своих сотрудников, уважать их достоинство. Необходимо организовать доступ к современным базам знаний, где были бы описаны стандарты диагностики и терапии в конкретных случаях. К тому же я бы все-таки организовала общение между коллегами для поддержания профессионального интереса и морального духа.

«В США, если ты едешь в глубинку, можешь зарабатывать вдвое больше, чем в крупных городах»

Сергей окончил БГМУ в 2011 году. Он выбрал специальность нейрохирурга и три года после интернатуры отработал в одном из республиканских научно-практических центров.

— Попал я туда сам, не было никакого протекционизма. Коллектив мне нравился. В принципе, у меня не было каких-то ощущений, что я не в своей тарелке, — объясняет он. — В моем центре было комфортно трудиться: и медсестры, и санитары работали хорошо.

Но, конечно, были материальные вопросы. Если смотреть по стране, то я получал вроде бы и нормально. Где-то от 500 до 700 рублей (2012—2015 годы). У меня было 6—7 дежурств в месяц, и работали мы на 1,5 ставки.
Сергей говорит, что в США собирался еще со студенчества: он усиленно учил английский язык и уже с шестого курса готовился к сдаче экзаменов. Он продолжал это делать и во время работы.

— Причин, почему я уехал, несколько, — перечисляет молодой человек. — Во-первых, мне интересно было посмотреть, какие вообще есть технологии в мире. Да, у нас в клиниках республиканского масштаба оборудование передовое, но зачастую оно не используется в нужном ключе. Врачи, особенно старшего поколения, не всегда хотят учиться на нем работать, молодые специалисты копируют такое поведение, и выходит, что часто деньги на оборудование тратятся впустую.

Во-вторых, видя материальное положение врачей в целом, я хотел чего-то большего. Что уж тут скрывать — все, кто уезжает из Беларуси, едут за лучшей жизнью и в финансовом плане, — продолжает Сергей.

— Как я, молодой мужик, могу жить на средства родителей в их квартире? Мужчина должен зарабатывать сам и обеспечивать свою семью. Но, даже несмотря на такую хорошую зарплату, врач не может позволить себе взять кредит на квартиру, не может купить новую машину. Я считаю, что это не совсем правильно. Конечно, я понимал, что в Беларуси выше определенной суммы не прыгнешь: так живут все.
Весной 2015 года Сергей вместе с женой уехал в США учиться в резидентуре по общей хирургии — это пять лет обучения. Пара сначала жила на Среднем Западе, а потом переехала в Нью-Йорк.

— Работать здесь намного сложнее. В хирургической резидентуре среднее количество рабочих часов в неделю — 80. Может быть от 60 до 110, в нейрохирургии вообще может быть 120, — говорит Сергей. — Чем младше курс, тем больше ты работаешь. Особенно интерн. Ты можешь работать по 13—14 часов в сутки. Работа начинается в пять утра (в Беларуси с восьми), операции стартуют в 7:30. Если ты интерн, то заканчиваешь в 6—7 вечера, к тому же у тебя могут быть и дежурства — 1—2 в неделю. Чем старше резидент, тем меньше бумажной работы — тебе немного проще, ты можешь работать по 12 часов в сутки. К примеру, я сейчас именно так и работаю. Оборудование, если сравнивать с нашими большими центрами, похожее.

Но одно дело, когда необходимое оборудование имеется только в нескольких центрах, а другое — когда оно повсеместно. Что сказать, если у нас в небольшом городке есть лишь один хирург и у него нет компьютерной томографии, а только рентген, и нужно везти пациента в город побольше.

Что касается зарплат, то в американской резидентуре они стартуют от $50 тысяч в год. Зарплата хирурга может достигать и $400 тысяч в год.

— По оплате тут есть принципиальное отличие от Беларуси, — объясняет Сергей. — В больших городах зарплата меньше, чем в глубинке, она может отличаться даже в два раза. К примеру, если ехать в какой-нибудь штат Айдахо, то после резидентуры хирург там может зарабатывать до $400—500 тысяч в год. А в большом городе он будет получать в районе $250 тысяч. Таким образом поощряется переезд врачей в места, где их не хватает.

— Что нужно, чтобы врачу было хорошо работать в Беларуси? Зарплата должна превышать зарплату программистов или хотя бы быть на таком же уровне. То же самое могу сказать и о зарплате учителей, — заключает Сергей.
Только цифры

По данным на начало 2017 года, в Беларуси насчитывалось 54,5 тысячи врачей и 125,8 тысячи средних медицинских работников. Средняя начисленная зарплата (до вычета налогов), по данным на осень 2017 года, составила 1023 рубля у врачей и 647 рублей у среднего медперсонала. На эти деньги врачи и медсестры работают на 1,3—1,5 ставки.



‡агрузка...