Онколог Минского онкологического диспансера об очередях на обследования, отношениях с пациентами, работе за границей и стажировках за свой счет

07.11.2014
143
0

Премьера рубрики – совместный проект с Белорусским государственным медицинским университетом и комитетом по здравоохранению Мингорисполкома. Герои публикаций – молодые врачи с собственным взглядом на то, что происходит сегодня в медицине.

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА

Павел Короткевич.

Возраст: 28 лет.

Образование: Белорусский государственный медицинский университет (год окончания – 2010-й).

После прохождения годичной интернатуры в Минском городском клиническом онкологическом диспансере (МГКОД) остался работать здесь врачом-онкологом (в поликлинике). Затем поступил в аспирантуру на кафедру онкологии Белорусской медицинской академии последипломного образования (БелМАПО), прошел специализацию по онкохирургии (врач онколог-хирург). Во время обучения работал в онкохирургическом отделении № 4 МГКОД и районным онкологом в 25-й центральной поликлинике Минска.

Должность: врач онколог-хирург онкохирургического отделения № 4 Минского городского клинического онкологического диспансера.

О диагностике

Наше отделение специализируется на хирургическом лечении пациентов с опухолями легких, средостения, пищевода, желудка, сейчас еще добавили патологию поджелудочной железы и опухоли забрюшинного пространства. Заболеваемость высокая, особенно раком легкого, но только около 30 % пациентов подлежат хирургическому лечению. У остальных опухоль обнаруживают на той стадии болезни, когда операция не принесет желаемого результата.

Скажу так: если можно сделать операцию, врачи борются за жизнь пациента до конца. Человеку отказывают в хирургическом лечении не потому, что он кому-то не заплатил (ходят такие слухи), а лишь в том случае, когда проведение операции нецелесообразно.

Конечно, хорошо бы диагностировать болезнь на раннем этапе. В Беларуси реализуют скрининговые программы (проведение выборочного обследования пациентов из группы риска для раннего выявления заболевания. – Прим. авт.) по раку молочной и предстательной желез. Чтобы запустить аналогичный проект по раку легкого, хотя бы в пределах Минска, надо оснастить компьютерными томографами центральные районные поликлиники. Это очень дорого.

Тем не менее внедрение скрининга рака легкого в США привело к снижению смертности от этой опухоли на 20 %. В первую очередь в программу включены курильщики со стажем 30 и более лет. Вид обследования – мультиспиральная компьютерная томография. Стандартные флюорография или рентгенография органов грудной клетки позволяют обнаружить опухолевые заболевания легких. Но не на ранних стадиях.

Об очередях на обследования

Сегодня проблематично быстро пройти компьютерную томографию. Для минского онкодиспансера недавно закупили новый компьютерный томограф. Такие аппараты есть в ряде городских клиник, несколько единиц – в РНПЦ онкологии и медицинской радиологии им. Н.Н. Александрова. Однако проблему диагностики нужно решать не в стационаре, а на уровне амбулаторного звена.

Не должно быть такого жесткого отбора на компьютерную томографию (КТ): мол, у тебя абсолютные показания к КТ – обследуем сейчас, а у тебя относительные – можешь подождать.

Врач, подозревающий опухоль у больного, не должен бегать к заведующему, чтобы подписать направление на КТ, или звонить знакомым с просьбой взять пациента, ускорить процесс. Он мог бы просто дать направление, а больной в течение одной-двух недель пройти обследование.

Другой вид диагностики – магнитно-резонансная томография (МРТ) – еще более дорогостоящий и менее доступный. В Беларуси аппаратов МРТ еще меньше, чем компьютерных томографов, впрочем, как и специалистов, способных грамотно интерпретировать полученные результаты. Современное оборудование есть в РНПЦ неврологии и нейрохирургии. Но нам в первую очередь помогают коллеги из РНПЦ онкологии и медрадиологии. У них очень хороший аппарат, высококлассные специалисты. Но медицинских показаний для проведения МРТ много, поэтому выполнить это обследование быстро и всем нуждающимся не всегда удается. Бывают ситуации, когда сомневаемся, оперировать ли опухоль, не имеем четкого представления о ее распространенности. МРТ очень помогла бы. В течение года в онкодиспансер обещали закупить современный аппарат. Это существенно упростит нам работу.

В то же время для определения правильной тактики лечения помимо КТ и МРТ существует позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ). Пожалуй, это самый точный метод диагностики, но для наших пациентов она пока недоступна из-за отсутствия оборудования. Строительство ПЭТ-центра ведется на территории РНПЦ онкологии и медрадиологии. С его окончанием появятся возможности для полноценного обследования онкобольных.

Об отношениях с пациентами

В большинстве случаев пациенту надо говорить о диагнозе. За рубежом это общепринято. Когда врач рассказывает человеку о его недуге, к нему больше доверия, реже возникают конфликтные ситуации. Всегда объясняю, зачем нужна большая операция, последующий курс химиотерапии. Сказать, что вылечим навсегда, не могу. Да и никто не может.

Если пациенты нашего отделения хотят проконсультироваться в зарубежной клинике и им нужен электронный эпикриз, не отказываем. Должно быть право выбора. Настаивает больной на консультации в РНПЦ онкологии и медрадиологии – даем направление.

О выборе

Хирургический компонент лечения в онкологии – то, что можем предложить пациенту в полной мере. У нас есть все необходимое оборудование для проведения любых операций, в том числе высокотехнологичных, причем на таком же уровне, как и в ведущих зарубежных клиниках. Откуда такая уверенность? Каждый год на международных конгрессах и конференциях белорусские врачи представляют результаты хирургического лечения онкологических заболеваний, и они сопоставимы с зарубежными данными.

О стажировках за рубежом

Сегодня нет проблемы узнать о том, что происходит в мире по тому или иному медицинскому направлению. У нас есть доступ к онлайн-конференциям, проводимым в зарубежных клиниках и медцентрах. Однако, посмотрев «картинку», операцию не сделаешь. Вроде на экране все красиво и здорово у хирургов получается, но существует множество нюансов.

На мой взгляд, если мы хотим внедрить что-то новое, проще направить бригаду специалистов (хирург, анестезиолог, операционная медсестра) на трехмесячную стажировку в зарубежную клинику. Вернувшись, они смогут проводить такое же лечение белорусским пациентам. Это касается любой области медицины, не только онкологии. Безусловно, организация таких стажировок финансово затратная, но в дальнейшем мы только выиграем. Чтобы самим, без чьей-либо помощи освоить новые виды операций, придется через многое пройти – и пять, десять лет минует, пока появятся желаемые результаты. Спрашивается, зачем все это, когда можно съездить и перенять технологию?

Белорусские врачи и сами способны многому научить: владеют оригинальными методиками. Ездить, смотреть, перенимать опыт, обмениваться знаниями – в медицине это очень важно. Особенно в онкологии – направлении, которое интенсивно развивается не каждый год, а каждый день.

Наш главврач приветствует поездки врачей на международные конгрессы, конференции, стажировки за рубежом. Мне всегда дают отпуск за свой счет для участия в том или ином медицинском форуме. Собираюсь в ноябре съездить в Москву на Российский онкологический конгресс. Пообщаюсь с зарубежными коллегами, узнаю, какие в мире новые препараты, направления появились. Это всегда интересно. Правда, билеты туда и обратно, проживание, регистрационный взнос, питание – все за свой счет. На зарплату врача много не наездишься, а в дальнее зарубежье и подавно.

О работе за границей

Если есть желание, уехать можно – двери открыты. Правда, потеряешь 5 лет на свое профессиональное становление. То, что делаешь сейчас здесь, в Беларуси, за границей сможешь выполнять лет через пять, а то и десять. Процедура подтверждения диплома, сдача языковых экзаменов, становление в клинике… Там несколько другая система.

В Беларуси прошел четырехмесячный курс в БелМАПО – получил специализацию «врач-онколог», «сосудистый хирург»… За границей, чтобы приобрести квалификацию «кардиохирург», потребуется 5–7 лет.

В США, европейских, скандинавских странах хирург начинает самостоятельно оперировать после 30–40 лет. У нас гораздо раньше, поэтому в 40 с небольшим имеют десятилетний опыт самостоятельной работы. Плохо это или хорошо? Просто разные школы, разный подход.

Иногда молодые специалисты жалуются: в операционные не пускают. Значит, мне повезло – попал в такое отделение, где действительно молодежь учат, дают работать. Нашим докторам по 35–40 лет. Работаем в команде: если есть желание, научат. Конечно, коллеги операцию не дадут выполнить, пока не будут уверены, что ты готов.

Оперируют белорусские хирурги гораздо больше, чем зарубежные врачи. Там норма – две операции в неделю, у нас – столько же, но в день. На мой взгляд, какая бы ни была теоретическая подготовка, практический опыт очень важен.

Автор: Ольга Григорьева

Онколог-хирург в Минске Короткевич Павел Евгеньевич
Онколог в Минске Короткевич Павел Евгеньевич
1 84
Гость, Вы можете оставить свой комментарий:

Чтобы оставить комментарий, необходимо войти на сайт:

‡агрузка...

Отслойка плаценты. Могла умереть с ребенком. Но спасли во 2 роддоме Минска

У Юры день рождения — ровно 1 год. Год назад могла случиться трагедия, но, как говорит мама Юры, минчанка Екатерина Захарова, они «вытащили счастливый билет». Эта история — о благодарности и врачах второго роддома Минска, которые сделали своей будничной работой чудо — жизнь нового человека.

«Меня пугает, что мы перестали ценить работу врачей и воспринимаем это как должное»

— Знаете, в последнее время я читаю много статей, в которых люди бесконечно жалуются на нашу медицину, наших врачей. И поэтому мне захотелось рассказать свою историю Onliner, ведь у меня все было иначе. Нас с сыном спасли! И я считаю, что стоит ценить то хорошее, что есть в этой системе. Тех людей, которые спасают наши жизни, несмотря на малюсенькие зарплаты и отсутствие благодарности. Меня пугает, что мы перестали ценить работу врачей и воспринимаем это как должное, — говорит Екатерина Захарова.

— Я рожала в 34 года. «Возрастная первородящая» — так это называется сегодня. Гораздо приятнее, чем прежний термин «старородящая», правда? — смеется Екатерина. — Я предугадываю вопрос читателей: почему так поздно? Во-первых, я никогда не была одержима идеей материнства. Для себя решила: стану личностью — и только потом буду рожать. Во-вторых, любимого мужа я встретила после 30. И в-третьих, не у всех пар беременность наступает так быстро, как они хотят.

Когда я узнала, что у меня будет сын, я была такая счастливая! Беременность проходила отлично. Мне повезло, государственная медицина — та самая, к которой у людей столько претензий, — относилась ко мне очень лояльно с самого начала. И на этапе обследований, подготовки к беременности, и в женской гинекологической консультации…

На 36-й неделе беременности, за месяц до родов я была дома с мужем и родителями, когда вдруг началось кровотечение. Я поняла, что ситуация опасная. Сама, тихонечко, чтобы не пугать родных, вызвала скорую. Она приехала очень быстро. Врач скорой выслушал, посмотрел и не стал пугать меня — это очень важно. Даже мужа моего успокаивал.

Представьте картину: меня увозит скорая во второй городской клинический роддом, я вижу кровь, я напугана… А врач скорой настолько сам переживал за меня, что оставался рядом в приемном отделении больницы, пока меня не перевезли в операционную. Буквально держал за руку! Это поразило меня. Столько участия по отношению к чужому, абсолютно постороннему человеку!

«У-у-у», — подтверждает историю мамы маленький Юра. Он же был там и, если верить теории пренатального развития, все помнит, даже момент собственного рождения.

— УЗИ в больнице показало замедление сердцебиения у ребенка. Ситуация была серьезная. Помню, толпа врачей стоит надо мной, словно в американском сериале, и кто-то кричит: «Срочно в операционную!» Тут же на каталке снимают с меня одежду, берут анализы крови… Понимаете, врачи не везли меня, не шли в операционную «между делом» — они бежали! Бежали! И понять это неравнодушие, этот опыт спасения и бесконечной ценности твоей жизни для другого человека может только тот, кто его пережил, — Екатерина прячет слезы.

— От момента, когда сделали УЗИ, и до того, как в операционной я отключилась под действием наркоза, прошло не больше двух минут. Под одеялом, когда очнулась в реанимации, нашла… грелку. Если вы когда-нибудь испытывали на себе действие наркоза, то знаете, как после этого холодно телу: дрожишь и не можешь согреться. А тут эта теплая грелка! Такая, казалось бы, мелочь, но столько в ней человечного отношения!..

А потом ко мне в палату, в реанимацию, поднялась Татьяна Пивченко — неонатолог-реаниматолог, лечащий врач Юры. Она сказала, что с моим сыном все в порядке — для меня это очень много значит! Представьте слезы и волнение, когда ты пережила экстренное кесарево под наркозом и ничего не знаешь о судьбе ребенка: жив ли он? Я с ума сходила от тревоги. А тут врач, дико занятой человек, сам приходит и говорит: не волнуйтесь, с малышом все в порядке, мы за ним следим. У меня случился разрыв шаблона. По большому счету я вообще не должна доктора интересовать, ее работа — это младенцы, а Татьяна Пивченко постоянно заходила ко мне, спрашивала: «Как ваша температура?» Ну на какой шкале это можно измерить, как отблагодарить?

Как я узнала позже, у меня была отслойка плаценты — это страшный сон всех врачей. При такой патологии может умереть и мама, и ребенок. В нашей семье это могло обернуться трагедией, если бы не врач скорой помощи, работники в приемном отделении второго роддома, хирургическая бригада у операционного стола, медсестры и врачи в акушерском обсервационном отделении и педиатрическом отделении для недоношенных детей… Все эти люди спасли меня и моего сына.

Екатерина нежно сжимает Юру за руку и снова прячет слезы благодарности.

— Пока Катя была в операционной, мы оказались по другую сторону, — вспоминает бабушка Юры Елена Владимировна. — Утром вместе с папой прибежали в роддом: «Как наш внук? Что с ним? Где он сейчас? Скажите!» И на нашу просьбу откликнулись. Из другого крыла вышла детский врач Татьяна Пивченко: «Все хорошо, не волнуйтесь». А потом посмотрела в наши отчаянные глаза и говорит: «Ребенок дышит сам — это самое главное. Остальное все делается как надо: капельница и сердечко». То есть за те три-четыре часа, что прошли с момента рождения ребенка, врач успела и послушать его, и лечение назначить. Казалось бы, молодой врач, 30 лет, но такой внимательный, неравнодушный человек. Она поговорила с нами — и знаете, просто гора с плеч! Выдохнули с облегчением: все не так страшно.

Своего сына Екатерина увидела только на пятый день. У женщины подозревали грипп, а потому не пускали к боксу с новорожденными, чтобы исключить риск заражения.

— У меня нет обиды на врачей из-за того, что не давали увидеться с Юрой, они сделали все правильно. Но находиться вдали от сына было сложно, честно скажу, — признается Екатерина. — Зато я смогла увидеть, как все работает. Пятнадцать дней мне довелось провести в роддоме. Я наблюдала за медсестрами: им по 20 лет, а они уже столько знают и умеют! Сколько терпения нужно, чтобы каждой маме показать, как ребенка кормить, памперс надевать. Помню, я плакала: анализы не очень хорошие, лежу одна в палате, к ребенку не пускают, да еще и гормональный фон после родов… А медсестры меня успокаивали. Не просто «Отстаньте, товарищ», а нашли слова добрые, человеческие. Поверьте, они очень заняты, не сидят и не пьют чаи. У них нет времени поспать ночью или по телефону поговорить. Носятся как угорелые. Таких, как я, у них в день по 20—30 человек. Но для каждой роженицы они находят время. Придешь на пост, пожалуешься: «У меня пропало молоко», — тебя выслушают и помогут. Для них это ежедневный труд, а для меня — спасение моей семьи. Люди каждый день совершают подвиги. После этого опыта в роддоме я вообще задумалась: вот я из IT-сферы, хорошо зарабатываю, а в чем ценность моей работы? Разве она спасет чью-то жизнь?.. Они работают по 12 часов изо дня в день, эти бешеные ночные смены!.. И ведь это живые люди. У них свои семьи. Свои проблемы, трудности, заботы… Мы должны помнить об этом.

В отделении стоят стеклянные боксы, и видно все, что врачи и медсестры делают с новорожденными. Там детки, которые родились раньше срока, или восстанавливаются после болезни, или есть риск каких-то нарушений, или это отказнички. Фактически врачи и медсестры заменяют им матерей! Как будто это ее родной ребенок — вот такое отношение!

Четыре дня меня не было рядом с сыном. А потом я пришла, протянула ему руку — и он сжал ее своей маленькой ладошкой. Для матери это такой момент, ну такой!.. И Татьяна Пивченко мне говорит: «Он узнал вас!» По-моему, я тогда заплакала от счастья!.. Понимаете, у женщин, оказавшихся в такой ситуации, как я, очень много вины, ведь ребенок провел первые дни жизни отдельно. И вот это «Он узнал вас» было для меня очень важно! Уже потом я прочитала, что младенцы рефлекторно сжимают руку. И конечно, врач знала об этом. Но она тонкий психолог — все поняла и сказала именно то, что нужно было в тот момент, чтобы создать связь между мной и сыном.

— Своими глазами я видела, как люди борются за каждую минуту жизни. Это их призвание, они принимают роды, ухаживают за молодыми мамами и новорожденными не ради денег. Это долгая, кропотливая работа, не просто труд бездушный. Здесь нужно мастерство и умение. Смысл их жизни — в том, чтобы спасти меня, спасти вот этого пузатика… Мы забыли, что приходим к врачам за помощью, а не за «услугами». И нужно быть благодарными, проявлять уважение, ценить этих людей, — убеждена Екатерина.

«Моя работа — это лучшее, что могло со мной случиться»

Екатерина Захарова много говорила о том, что врачи — живые люди. Они так же, как все, устают, тяжело переживают неблагодарность и потери. А потому с неонатологом-реаниматологом, врачом второго городского клинического роддома Минска Татьяной Пивченко мы решили встретиться в неформальной обстановке, без галстуков. Точнее, в нашем случае — без халатов.

«Двойка» — большой роддом, третьего уровня. Это означает, что в нем, кроме всего прочего, есть отделение детской реанимации. Работа Татьяны на профессиональном сленге называется «встречать ребенка на выходе»: ее руки первыми принимают новорожденного, когда он появляется на свет. Она приходит на все роды — естественные и кесарево, помогает младенцам родиться здоровыми, обследует, если нужно — экстренно реанимирует, преодолевает все трудности, а затем каждый день наблюдает за детьми и обучает мам, чтобы те спокойно могли выписаться домой. Казалось бы, спустя пять лет работы и тысячи пройденных родов появление новых людей на свет должно было стать рутиной. Ан нет.

— Вы знаете, неонатолог — это такая работа, в которой нельзя быть безразличным. Если в каких-то других медицинских профессиях врачи отстраняются от своих пациентов, то тут невозможно отстраниться от ребеночка! Он рождается, и первое, что видит, — вот, мои руки. Он беспомощный, я ему помогаю. Уже потом руки мамы и, понятное дело, первый контакт — кожа к коже. Но все равно сделать первый вдох ему помогаю я. Обтереть, обогреть, обсушить — и ребеночек начинает кричать.

Моя профессия требует эмоциональной отдачи ежедневно. Нельзя прийти в плохом настроении на работу и идти на обход к детям. Потому что тогда день пропал! У меня вот так: я иду, и стóит подумать о чем-то грустном, как тут уже первый ребенок, первые роды — и сразу становится все хорошо!

Через два часа после родов мы снова встречаемся с мамой и малышом, уже в послеродовой палате. Говорим о том, как ухаживать, какие могут быть переходящие состояния, что делать, если они не пройдут. Вроде бы рутинные, но очень важные моменты. Потому что если мама не знает, что ей делать, то она будет паниковать. Плюс еще гормональная перестройка. Диалога не получится, если сразу не объяснить. Мамы все равно пугаются: что дети тяжелые, странно дышат или странно какают (смеется. — Прим. Onliner). Ежедневно мы отвечаем на одни и те же вопросы, но что ж поделать, маме нужно убедиться, что с ребеночком все в порядке. Бывает ближе к полуночи такой момент, когда, казалось бы, можно выдохнуть: у мам вопросов нет, дети все облюблены, истории болезни напечатаны, — и тут обязательно кто-нибудь приезжает на полном раскрытии, нужно бежать в родзал (улыбается. — Прим. Onliner).

Про то, как на самом деле тяжело работать неонатологом, говорит простой факт: пять лет работы в этой профессии считается большим стажем, немногие могут продержаться так долго.

— Да, работенка непростая. Наш роддом рассчитан более чем на 100 коек. За сутки бывает и по 16 родов. Ночные дежурства без права на сон. Бывает 36 часов работы нон-стоп — идешь домой без сил, как вареная селедка. Бывают неблагодарные мамы — и это тяжело перенести. Но с этим ничего не поделаешь, жизнь такая.

Самое тяжелое — пережить, когда ты не можешь спасти ребенка. Человек уходит, природой ему не суждено жить дальше. Вот он только родился, был здоров, лежал у мамы на руках… и его уже нет. Ты не можешь его спасти!.. Или когда приезжают с отслойкой плаценты. Кровь уходит из мамы и чаще всего из ребенка. Это очень тяжело. Большой, доношенный ребенок лежит перед тобой. Он только жил, он еще теплый… Но ты не можешь оказать ему помощь, сколько бы растворов ни лил, сколько бы препаратов ни вводил, искусственно ни дышал — результат нулевой. Это очень сложно пережить. Это всегда стресс… Но такие ситуации достаточно редкие. Если женщина вовремя обратилась, вовремя заметила и отслойка плаценты была не полной, а частичной, нам удастся спасти и маму, и ребенка.

Мне не хочется говорить о грустном. Знаете, я люблю свою работу. Я прихожу, эти ручки, глазки, головки — непередаваемые ощущения! Самое лучшее, что могло со мной случиться. Я счастливый человек, потому что нашла свое место в жизни. Хотя попала в неонатологи, можно сказать, нечаянно (смеется. — Прим. Onliner). Да, я неслучайный человек в медицине, врач в третьем поколении, окончила университет с красным дипломом, все дела (улыбается. — Прим. Onliner). Но одно дело — хорошо учиться, а совсем другое — правильно выбрать специализацию. Помню, на распределении декан посмотрел на меня и сказал: «Тебе здесь [во втором роддоме] будет хорошо». Я ему очень за это благодарна!

Это попадание — десять из десяти. Важно сказать, что у меня очень благородный коллектив. Они не жадные поделиться опытом, отдают все, что знают, — и это помогло мне стать врачом. Помню себя пять лет назад: иду с трясущимися руками, зеленый интерн, даже не знаю, как к пациентке в палату зайти (смеется. — Прим. Onliner). За эти годы я многому научилась. Так что благополучные роды, счастливый исход, здоровые мамы и детки — это не только моя заслуга, как вы говорите, это заслуга всего отделения, слаженная работа медсестер, врачей и дежурной смены. Такая вот история.

— Вы так довольны своим делом, что хочется вернуться на землю и задать простой, но важный вопрос: разве ваша работа оплачивается должным образом?

— Не только у нас, но и в любом государственном учреждении небольшие зарплаты. Люди крутятся как могут.

Я знаю семью врачей, где муж подтаксовывает, чтобы заработать денег.

Такова реальность. Ну а кто у нас живет на ставку в государственном учреждении? Никто. Я работаю обычно на полторы ставки — да, загрузка по часам большая, зато получаю в среднем 1000 рублей — достойная зарплата.

Но скажу вам честно: врач — очень незащищенный человек. На тебя пишут жалобу, и ты должен оправдываться. И даже если жалобу после разбирательства признают необоснованной, тебя все равно лишают так тяжело заработанной копейки! 30 рублей — это ведь целые сутки моей работы.

Надо сказать, что когда мы позвонили Татьяне Пивченко с просьбой об интервью, она удивилась: «Я? Герой статьи? Да ладно! Что я такого особенного делаю?» И во время разговора искренне недоумевала: неужели пациенты захотели рассказать о ней, сохранили благодарность даже спустя год? В такие моменты становится грустно: что же мы, дорогие белорусы, делаем с нашими врачами, если даже лучшие из них настолько непривычны к благодарности и не видят собственную ценность?..

— Я, честно говоря, не ожидала, что вы меня пригласите… Мне кажется, ко всем женщинам в роддоме я отношусь одинаково. Чисто по-человечески, если ты был на родах, знаешь обстоятельства, то как оставаться безучастным? Сейчас вообще сложно забеременеть, окружающая среда дает о себе знать. Я могу представить, через что прошла мама, чтобы забеременеть в первый раз в 34 года. И всю беременность ходила, все было прекрасно, а в итоге отслойка плаценты. Это вызывает у меня сочувствие. Я же сама женщина, мама. Ну как не поинтересоваться своим пациентом и его мамой? — недоумевает Татьяна.

— А что насчет пап? Говорят, присутствие отца в родах очень важно. Что вы об этом думаете?

— Признаюсь, мне не очень нравятся партнерские роды. Иногда бывает мужчина адекватный, помогает женщине, а порой — тиран, который не дает доктору провести осмотр. И вообще, на мой взгляд, роды — это большое таинство. Оно должно быть сокрыто от глаз супруга. Тем более у нас сейчас достаточно распространены платные роды, и там не обязательно присутствие мужа, ведь рядом акушерка и врач. Акушерка может точно так же помассировать спину, обезболить вовремя.

Давайте зададим вопрос: зачем женщина берет с собой в роды мужа? От чего защищается? Иногда женщины берут мужчин в роды, чтобы их там не обидели. Но это предвзятое отношение к врачам. На самом деле никто не хочет навредить маме и ребеночку. В процессе родов постоянно снимаются показатели сердцебиения плода, акушер следит, чтобы не наступила слабость родовой деятельности, при необходимости делает, например, разрезы на промежности, которые кажутся маме агрессивными, но в действительности они нужны для того, чтобы облегчить выход ребенку, чтобы он был в итоге здоровым. Мы всегда делаем все в интересах женщины и ребенка.

К тому же мужчины по-разному реагируют на происходящее в родзале. Помню, был у нас один «генерал». Так он стоял-стоял, а потом — хлоп! — упал навзничь. Пришлось бегать между ним и роженицей, приводить его в сознание (смеется. — Прим. Onliner).

И все равно, несмотря на все «но», я считаю, что у меня хорошая благородная работа. Неонатологи — это вообще люди единичные. Большая удача, что меня приняли и все получилось.

Источник: Полина Шумицкая. Фото: Алексей Матюшков, Александр Ружечка; из личного архива



‡агрузка...