Фельдшер 40-й гимназии Минска (в Лошице) Валентина Кушнеревич: Дети часто приходят в школу голодными, часто жалуются на головные боли (много времени проводят за компьютером) и боли в животе

04.10.2014
51
0
Фельдшер 40-й гимназии Минска (в Лошице) Валентина Кушнеревич: Дети часто приходят в школу голодными, часто жалуются на головные боли (много времени проводят за компьютером) и боли в животе

В медицинский кабинет гимназии № 40 дверь почти не закрывается, особенно многолюдно ранним утром и на переменах. На часах около девяти, а фельдшер Валентина Кушнеревич уже приняла девять пациентов! Даша из 2 «A» — десятая. Жалуется на боли в животе.

— Завтракала глазированным сырком и йогуртом. Вот и результат… — сокрушается Валентина Николаевна.

— А что плохого в таком зав­траке?

— Сырок очень сладкий и жирный, вдобавок в шоколадной глазури. Съешь такое натощак — может заболеть живот, подташнивать. По утрам идеальна каша, разно­образят меню йогурт, творог, бутерброд с сыром и сливочным маслом.

К сожалению, дети часто приходят в школу голодными, а первый завтрак у нас после девяти, не раньше. Вот вчера у Вики из шестого класса голова кружилась, в висках стучало. Поела, и все нормализовалось.

Школьники часто жалуются на головные боли. Пообщаюсь с ними, оказывается, много времени проводят за компьютером. У меня даже постоянные клиенты появились — старшеклассники, которые изо дня в день до двух часов ночи зависают в Интернете, а после страдают от того, что голова раскалывается. Головные боли возникают после многочасовых игр на мобильниках, прослушивания музыки в наушниках или из-за плохой оценки. С расстроенными ребятами достаточно поговорить, чем-нибудь сладеньким угостить — помогает.

На втором месте по обращаемости — боли в животе. Это из-за неправильного питания, стрессов и, как следствие, гастритов.

Лечитесь дома

— Что еще хотелось бы сказать родителям? — задумалась медработник. — Не отправляйте учиться заведомо больных детей. У меня утром с десяток таких было. В медпункте есть лекарства для оказания первой неотложной медицинской помощи, но не для лечения больного. Это я к тому, что ребята порой просят у меня леденцы от боли в горле…

Девятиклассника с повышенной температурой отправила домой: вызовет участкового врача. Из пятого класса девочка приходила — в горле дерет, голова тяжелая, слабость. Температуру ей померила: в норме, но горлышко красное. Похоже на вирус. Что делать? Дома никого: родители на работе. Дала ребенку таблетку, наблюдаю, станет хуже — позвоню маме, заберет из школы. Вообще, если у ученика плохое самочувствие, дозваниваюсь родителям, сообщаю об этом, советую обратиться в поликлинику.

— Если что посерьезнее случится?

— Вызываю скорую медицинскую помощь. В больницу ребенка сопровождают родители или сотрудник школы.

От рассвета до заката

— Вы в гимназии полный рабочий день?

— Оформлена на полставки: прихожу к 8.00, ухожу в 13.00 или 14.00, а то и позже. В гимназии по совместительству: основное место работы — 37-я городская поликлиника (находится по соседству, если что с детьми случится, прибегу на помощь). Там каждый будний день у меня вторая трудовая смена (длится до 19.30).
Моя должность — старший фельдшер отделения по медицинскому обеспечению детей в организованных коллективах. В структуре отделения — детские сады и школы. В районе обслуживания нашей поликлиники пять школ и восемь детских садов. Штат укомплектован постоянными медицинскими работниками, которых курирую.

— Обеденный перерыв имеется?

— Конечно. По закону. Но, по сути, времени на это нет. Много писанины: ежемесячные отчеты по профилактическим прививкам и прочее. Иногда хочется найти место поспокойнее, но вечером вернешься домой, отдохнешь и назавтра с новыми силами на работу.

В школе медработником должен работать активный человек. В нашей гимназии учатся более тысячи детей (48 классов). Работы невпроворот: проведение профилактических прививок, амбулаторный прием, заполнение листов здоровья… И я одна на всех. В той же поликлинике есть врач, заведующий отделением, с которыми, если в чем сомневаешься, можно проконсультироваться. В моем деле большой плюс то, что мне всегда идет навстречу администрация — и гимназии, и поликлиники. Что ни говорите, комфортные условия работы, благоприятный микроклимат в коллективе перевешивают любые минусы. И, наверное, все-таки это мое. Чувствую себя на своем месте.

— Медработник есть далеко не в каждой минской школе…

— В основном это проблема старых районов (среди них Чижовка, Серебрянка), где в ряде школ обучаются по 300-400 человек, а для оформления мед­работника на ставку нужно хотя бы 700. Вот и получается, что один медработник разрывается на два-три объекта. Ответственности много, как и забот. Люди не выдерживают. Уходят.

Иванов! Петров! Сидоров!

— Вы упомянули листы здоровья. Что это такое?

— В начале учебного года завожу на каждого ученика лист здоровья, куда вношу сведения профилактического медосмотра у участкового педиатра и узких специалистов, а также их рекомендации по рассадке в классе, группе по физкультуре, питанию в столовой.
Конечно, всех учеников с плохим зрением на первые парты не посадишь и со сколиозом в средний ряд тоже, но стараемся с педагогами. Однако лист здоровья не догма. Если в течение года у школьника падает зрение или осанка становится хуже, вношу в документ коррективы. И тогда классный руководитель пересаживает ученика на другой ряд или парту.

— Вы уверены, что учителя следуют рекомендациям по рассадке учеников, например?

— Это легко проверить. С заполненными листами здоровья прихожу в класс, делаю перекличку: «Иванов! Петров! Сидоров!..» Ученик поднимается, и все понятно без слов.

— В школах началась кампания по вакцинации против гриппа. Как проходит?

— Все по плану. Правда, первоклашек сложнее уговорить сделать укол. Их всегда прививаю… с конфетами. Заранее покупаю леденцы, карамельки, а потом раздаю в качестве призов. Иногда приходится играть с малышней. Имитирую военные действия: игла — боевой снаряд, а укол, соответственно, осколочное ранение. Стать солдатами мальчишки соглашаются сразу. А девочек «комарики» в лесу на лужайке «кусают».

Нестандартный подход оправдывает себя. Дети, которые панически боялись прививок, соглашаются на процедуру. После мамы только руками разводят: «И как вы справились одна, без посторонней помощи? В поликлинике дети под кушетки прятались».

Прививки делаем по согласию родителей. Накануне процедуры предупреждаем их в письменной форме. Дети приносят домой бланк, который заполняет мать или отец.

В арсенале школьного медработника – тонометр, фонендоскоп, градусники, бутилированная вода, одноразовые шприцы, ростомер. Аптечка укомплектована валидолом, корвалолом, активированным углем, дротаверином, прочими лекарственными средствами (успокоительными, спазмолитиками, жаропонижающими, понижающими уровень артериального давления, от головных болей), перевязочными материалами и антисептиками.
 
Ольга Григорьева, Фото Сергея Лукашова

Медучреждения:
Гость, Вы можете оставить свой комментарий:

Чтобы оставить комментарий, необходимо войти на сайт:

‡агрузка...

Детский реаниматолог Максим Очеретний помогает малышам, которых другие врачи в Беларуси называют «безнадежными»

Мамы маленьких пациентов зовут его волшебником. Детский реаниматолог Максим Очеретний этого не знает и даже, кажется, немного стесняется излишнего внимания. Он давно вышел за узкие рамки своей врачебной специальности и помогает малышам, которых другие называют «безнадежными» (намеренно беру это слово в кавычки). Невероятное спасение коснулось моих близких людей: у двоюродного брата родилась дочь с «набором странных генетических отклонений». Девочка не могла дышать, суставы были вывернуты неестественным образом, десятки диагнозов и страшный совет врачей (некоторые не скрывали слез): «Лучше от ребенка откажитесь». Не отказались, поверили и нашли белорусского Айболита, который сотворил чудо.

Во время нашего разговора заведующий отделением анестезиологии и реанимации Минской детской инфекционной больницы Максим Очеретний периодически отвлекается: то звонит телефон, то врачи заглядывают в кабинет: «Максим Дмитриевич, там…» В любой момент реаниматолог на связи и не отключает мобильник даже в отпуске. Это очень важно для родителей пациентов, которым нужно услышать знакомый спокойный голос и слова «Все под контролем».

Детей в крайне тяжелом состоянии привозят сюда не так уж часто — два-три раза в месяц. На вопрос, что он обычно делает в таком случае, Максим Очеретний говорит: «Просто встаю и иду в реанимационный зал. Это раньше был тремор, страх, что сделаю что-то не так. А в последние лет пять пришла трезвость, осознание действий… Наверное, именно это называют опытом».

Минут за пять до прибытия скорой в реанимационном зале собирается бригада — минимум два врача и три медсестры. А потом наступает, как называют его реаниматологи, «золотой час». Это время, когда ребенка можно стабилизировать. Вентиляция легких, непрямой массаж сердца…

Человеку со стороны сложно понять, каково это — видеть маленькое тельце, из которого на глазах уходит жизнь. Есть ли место для эмпатии в реанимационном зале? Как медики не теряют самообладание? Или все же теряют?

— Реаниматолог не должен воспринимать пациента, находящегося в критическом состоянии, как личность, — делится своим видением Максим Очеретний. — Если сердцем начнешь чувствовать, рыдать с мамой, то потеряешь ребенка в ближайшие 15 минут. Хирург же не плачет, когда делает разрез или удаляет аппендикс. Это специфика работы, часть которой выполняешь на автомате: вставил трубку в трахею, подключил аппарат, выбрал параметры, обеспечил венозный доступ, поставил катетер, желудочный зонд и так далее. Это специфика. Нужно проделать определенный алгоритм действий, оговоренный протоколом, и часто действуешь на инстинктах. А потом уже можно сесть, подумать, с кем-то посоветоваться.

Но так бывает редко. После проведения реанимационных мероприятий многие медики чувствуют опустошенность и апатию вне зависимости от результата. «Хочется прийти домой, сесть на диван и уставиться в телевизор. Эмоции, силы, настроение — все отдано, если работаешь честно», — признается Максим Очеретний.

Конечно, «золотой час» — это только начало в процессе спасения ребенка. Интенсивная терапия — поддержка сердца, дыхания, почек — может продолжаться месяцами. Работа героя нашей публикации не ограничивается только реанимационными мероприятиями. К нему часто обращаются родители «безнадежных» детей. Заведующий отделением детской «инфекционки» для них — как последний шанс.

Расскажу случай нашей семьи. У двоюродного брата и его жены родилась дочь с синдромом Ларсена. Этот диагноз был поставлен на третьи сутки. До этого врачи были в недоумении. Такого они еще не видели: ребенок не дышал, не двигался, суставы были вывернуты неестественным образом. Консилиум определил Марусю в группу тяжелобольных с крайне низким потенциалом реабилитации.

Не могу представить, что пришлось пережить Жене и Оле, но каким-то образом они приняли этот жизненный вызов и устояли. Боролись и верили — консультировались с врачами лучших больниц, читали специализированную литературу. Когда силы и терпение, казалось, были на исходе, лечащий врач напрямую предложил отказаться от ребенка: «Вы понимаете, на что себя обрекаете?»

Они понимали, но не приняли это нелепое предложение. А потом судьба дала шанс, познакомив их с Максимом Очеретним, который проводил плановый осмотр ребенка как главный детский реаниматолог-анестезиолог Минска. После, прочитав многочисленные заключения, он ошарашил терявших надежду родителей: «Через две недели девочка сможет сама дышать, нужно только выполнять определенные инструкции».

Надежда! Рекомендации щепетильно выполняли, но в какой-то момент произошел сбой. Маруся в очередной раз была на грани… Не вышло? Как так? Это все? Но Оля с Женей опять справились. Всеми правдами и неправдами они добились, чтобы дочь перевели в «инфекционку», под непосредственный контроль Максима Очеретнего, и с этого момента с ребенком стали происходить удивительные изменения.

Уже дома, после выписки девочка задышала самостоятельно, без трубок и аппарата искусственной вентиляции легких, и это была маленькая и такая важная победа! Сейчас Маруся крепнет, проходит процедуры и даже успевает ездить с мамой на фестивали. Как удалось это волшебнику из реанимации, известно одному ему.

— Когда вижу, что не все сделано для ребенка, то стараюсь помочь, — Максим Очеретний сразу старается сменить тему, как только разговор касается его достижений. — Ведь у нас все ограничено протоколами. В некоторой степени это облегчает задачу врача, но и приводит к формализму. У медиков есть возможность дополнить протокол своими мыслями. В конце концов, этому нас почти семь лет учили! К необходимой помощи добавить что-то нестандартное. Риск? Да бросьте! Просто иногда у врачей нет желания идти до конца. Профессия, знаете ли, деградирует… Чтобы остановить процесс, нужно повышать престиж врачебной специальности.

В реанимации «инфекционки» Оля и Маруся находились денно и нощно вместе. Это еще одно новшество для Беларуси от Очеретнего. Он был одним из инициаторов (совместно с администрацией больницы) внедрения международной практики — когда мать с ребенком находятся в реанимации вместе. Это помогает решать сразу несколько задач. Во-первых, кто, как не родитель, чувствует, когда ребенку плохо? Врачи видят цифры на мониторах, но даже медики признают: есть глубинные вещи, которые заметны только родителям и не могут быть выражены числовым значением. Во-вторых, папы-мамы меньше достают персонал, поскольку сами своими глазами видят, что происходит с их ребенком. Это помогает создать нормальную атмосферу для работы. В-третьих, и это самое главное, детям всегда хорошо с родителями, а не когда вокруг суетятся чужие дяди и тети, пусть и в белых халатах.

— Здесь у нас есть возможность уделять детям больше времени, чем обычно уделяет педиатр в больнице. Мой врач наблюдает за тремя пациентами, а в других отделениях — за тридцатью, — наш собеседник снова скромничает.

Он готов часами говорить про нюансы. В этот момент понимаешь: детали — вот что решает! Заговорили, например, про питание для тяжелобольных детей. Оказывается, это еще одна проблема, которой у нас придают не такое большое значение, как следовало бы.

— Что нужно ребенку-пациенту? Ему не должно быть больно, страшно, необходимо тепло и хорошее питание, — перечисляет Максим Очеретний. — Каждый врач считает, что надо назначить правильную таблетку — и на этом его миссия завершена. Но у нас другие принципы. Ребенка нужно накормить, в каком бы тяжелом состоянии он ни был.

Даже мама-папа не понимают, что ребенок недоедает. Иногда спрашиваешь у родителей двухлетнего ребенка: а что он у вас кушал на обед? Две ложки каши и кусочек котлетки. Но этого мало!

Особенно для больного ребенка. Ввиду своей патологии дети не понимают, что недоедают, они только ощущают дискомфорт. Это, как правило, пациенты с тяжелыми повреждениями головного мозга. Продвинутые врачи назначают зондовое кормление. Но что это такое? Трубка, которая может вызывать массу проблем. В ротоглотке образуются синуситы, отиты. Во время постановки зонда возможна перфорация желудка, кровотечение, пролежни.

С легкой руки заведующего в 2008 году внедрили новую методику для лечения детей в Минске — эндоскопическую постановку гастростомических трубок. Под наркозом ребенку вставляют трубку, через которую вводят еду. Одно кормление занимает всего 15 минут.

— Мы не только действуем во благо ребенка, но также существенно облегчаем задачу для родителей, — продолжает реаниматолог. — Знаете, сколько времени уходит на одно кормление тяжелобольного ребенка? До двух часов! И так трижды в сутки. Вряд ли кто-то выдержит… Опять-таки речь идет о недокорме. Родители полностью закрыты для общества, они погружены в диагноз ребенка. Больше половины мам не работают! Чисто психологически у каждого второго родителя срабатывает чувство вины за то, что ребенок такой. Они калечат себя и дитя, посвящая всю жизнь исключительно ему. Они не слышат медиков, которые предлагают современные методы. Говоришь про то же кормление — «Нет, мы не будем».

Матери важно, что подумают о ней родственники, соседи.

Она невольно осуждает себя: что будет, если я облегчу жизнь себе? Нет, так нельзя…

Постепенно разговор переходит от чисто медицинских проблем к этическим. Сейчас медицина вытягивает самых тяжелобольных детей. Но есть мнение, что это негуманно. Будет ли у ребенка полноценная жизнь в более взрослом возрасте?

— Конечно! А кто решил, что неполноценная? С нашей точки зрения — может быть… А для ребенка — полноценная. Не нам решать… — реакция медика была мгновенной, словно он давно ответил на этот извечный вопрос. —

У нас есть только одна ситуация, когда надо принимать радикальное решение, — констатация смерти мозга, что эквивалентно смерти организма.

Собирается консилиум, все протоколируется. Тогда отключаются системы жизнеобеспечения.

Когда речь заходит об отрицательных случаях, как называют их реаниматологи, Максим Очеретний замыкается, паузы становятся бо́льшими, видно, что воспоминания даются ему тяжело. Вот как не сорваться, когда постоянно видишь страдания детей? Сам врач несколько раз во время беседы произносил словосочетание «психологический щит». По его словам, с домашними о работе он не говорит, переступив порог квартиры, отключается и занимается семейными делами.

У самого медика четверо детей, и он был бы только рад, если бы кто-то из них стал медиком. Максим Очеретний считает, что одна из дочерей готова пойти по его стопам. Правда, участи реаниматолога ей не желает: «Не женское это дело — кровь, пот и слезы. Лучше уж диагностика. Женщины, как правило, в ней сильны: подмечают то, чего мужчины не видят».

— А к детскому плачу привыкли? — этот вопрос всегда интересовал при попадании в медучреждения для детей.

— К нему привыкать не надо. Надо его понимать. Это ведь здорово, когда ребенок плачет: значит, он живой и что-то требует. Над нами находится лор-кабинет, и там плач — это нормально. Детям страшно, когда они видят тетю, которая непонятной штукой светит в нос или в ухо, а не потому, что им больно.

Хотя Максим Очеретний уверяет, что не помнит имен своих маленьких пациентов (включается «психологический щит»), врач знает, что они думают и чувствуют, а главное — как сделать им лучше. Эту невидимую связь сложно нарушить, если доктор искренне хочет помочь, а не выполнить лишь формальный набор процедур.



‡агрузка...